Детей заразили ВИЧ — никто не знал, что это. Истории родителей из Элисты

Они добиваются справедливости больше 30 лет.

Набирает популярность сериал «Нулевой пациент», снятый по мотивам событий в Элисте. В 1988 году из-за халатности врачей Элистинской больницы 73 ребенка (по другим данным — 75) заразились СПИДом. Многие из них умерли, не дожив до взрослого возраста. «Правмир» нашел их родителей.

«Это новая болезнь, мы еще не знаем, как лечить»

Очир Шовгуров, 65 лет:

— Ребенку было полтора года, его звали Ока. Он, как обычно, заболел гриппом. Естественно, мы поехали в больницу. Положили нас в палату, начали колоть уколы. Я даже не знаю, какие. Антибиотики, наверное, потому что он такой… тяжелый был.

Кололи, кололи, кололи. Вроде на поправку пошел. А потом в конце, когда уже надо было уезжать, взяли кровь.

Врачи жену вызывают и извиняются, извиняются… Потом сказали, что обнаружили в крови ВИЧ-инфекцию. Жена стала спрашивать: «Как это понять, ВИЧ-инфекцию? Какую?» — «Ну это такая болезнь нехорошая». Ее начали успокаивать…

Потом я пришел и стал спрашивать, каким путем это все произошло. Они признались, что инструментальным, через шприцы. Тут слезы полились, жена плачет — не поймем, что это за болезнь, а врачи не говорят.

Потом домой уже выписались, приехали. Сын вроде выздоровел, начал бегать. А потом каждый год стал чаще болеть: кто-то кашлянет, мимо кто-то пройдет или просто так — раз и заболел гриппом.

Нас уже стали возить не в детскую больницу, а в какое-то помещение в Элисте — вроде как больницу. Оказалось, это был ВИЧ-центр. А уверенности, что это ВИЧ, у нас не было, никто еще толком ничего не знал.

Где-то через год жене предложили поехать в Москву в ВИЧ-центр и провериться, она [с сыном] уехала. Что-то нет и нет ее, и я следом поехал, приехал к врачу.

— Как мужчина мужчине говорю: [у сына] ВИЧ, — сказал он.

— Да я знаю, что ВИЧ. Только вы мне объясните, что это такое — ВИЧ. Все «ВИЧ-ВИЧ» говорят, а толку? Понятия не имею.

— Неизлечимая болезнь, новая болезнь, мы еще не знаем, как ее лечить. Во всем мире ничего не знают.

Ну и тоскливо стало, естественно… Я говорю тогда жене: «Что там валяться, в этой больнице? Давай, собираемся, уезжаем». Приехали домой. Злость такая была… Хотел найти, но так и не нашел никого, кто это сделал [заразил]. Слухи доходили, что какой-то мужчина ездил в Африку, что-то повредил, ему сделали операцию и заразили. Но это уже не так важно…

Тяжело, конечно, было — особенно жене. Она же в основном смотрела за сыном, я-то работал все время. Ока же вроде просто чаще стал болеть: то грипп схватит, то еще что-нибудь. Ну болеет — и болеет. Дети все болеют, гриппуют. А как подумаешь, что болезнь неизлечима, — плохо становилось.

В школу пытались походить при ВИЧ-центре в Элисте, а там то один ребенок придет, то два ребенка, то вообще никто не придет. Они же то болеют, то умирают. И потом эту школу закрыли совсем. Она долго не просуществовала, год-два.

Мы вроде скрывали, что сын болеет, а практически все знали. Кто-то боялся руку протянуть поздороваться со мной, с женой — очень редко было, но такие люди находились из друзей. Кто-то вообще прятался от нас, но тоже очень редко. А так вообще с сочувствием относились, приходили в гости, ели с общей тарелки — ничего, все понимали. Потом уже, когда начали объяснять по телевизору, по газетам рассказывать, что эта инфекция не передается через руки, а только через кровь, люди перестали бояться.

Ока не знал, что у него ВИЧ. Он 11 лет прожил — все равно ребенок же.

Он спрашивал: «Почему я иду в эту больницу, а не в детскую?» Ну мы отмалчивались. Обманывали, как могли, чтобы не шокировать.

Он такой слабенький был, ласковый, нежный. Все время с матерью, с матерью. Любил в шахматы играть, в шашки… Вспоминать его начинаю — и только больница в голове, и все. Эти девять с половиной лет [одинаковы]: заболеет, затяжелеет, инфекцию схватит — больница. Потом вроде полегчает, антибиотики проколют, привозим домой. Через некоторое время — опять в больницы попадаем. Больница — дом, больница — дом. Ну изредка по двору походит, погуляет, побегает… Похудел он, прямо в скелет превратился. Ну естественно — болеет, не ест ничего, не пьет…

А потом он тихо умер. Заболел, затяжелел, лежал-лежал, сердце остановилось — и все. У меня после него дочка родилась. Ей 21 год, она сейчас университет закончила…

Мы требовали, чтобы каждому родителю выплатили по 10 миллионов, но компенсировали по 300 тысяч за ребенка. И все. Потом мы требовали, чтобы родителям платили пенсию. Но это все прошло мимо. Ни Москва не отреагировала, ни Элиста. Сейчас мы хотим опять массово пойти и рассказать об этом всему миру.

«Сережа умер у меня на руках»

Александр Горобченко, 66 лет:

— Сережа, сын, игрался с друзьями во дворе. Упал, вроде сильно ударился — попал в больницу. В больнице его и заразили. Потом начали проверять всех, кто там был, кровь брали на анализы, посылали в Москву. И где-то через полгода мы узнали. Было ему 12 лет.

Четыре года я возил Сережу по больницам. Слабость, немножко подлечат — месяц дома. Потом опять. Он до конца не знал [что у него ВИЧ], мы ему не говорили. Уже потом, года через два, когда ему было плохо и когда я возил его в Москву в ВИЧ-центр, — он там только узнал.

Мы прятались от всех людей. Как бы вам объяснить… Даже с родственниками отношения разладились. До сих пор не общаемся с ними. Они не хотели общаться — раньше никто не знал, что это за болезнь. И мы толком не знали… В больнице лежали тоже, собирались [пациенты], манифестацию проводили целую: «Спидики, уходите отсюда!»

Мне пришлось уйти с работы, это было в 89-м году. Меня не выгоняли, но давали понять. Жена работала, а по больницам — я в основном. Я до этого водителем работал, постоянно в командировках. Поедешь на месяц, а приезжаешь — не знаешь, что тут. Это сейчас по телефону позвонил, а раньше?

Сережа умер у меня на руках — он как чувствовал… Ему было шестнадцать с половиной лет. Собирал сигареты разные, монеты, почтовые марки. А в тот день, когда умирал, говорил: «Папа, ты сигареты отдай тому-то, [остальное] сестрам пораздай».

У меня дочка еще одна, ей 40 сейчас. Она младше Сережи на пять лет. Бывало, поругаемся, он защищает ее: «Папа, не ругай. Маленькая она еще, не понимает». Вообще добрый был. Сейчас не знаю, каким был бы, а тогда был…

Домой привезли из больницы его, когда хоронили. Дочка плакала. Они как-то поругались, она сказала на него: «Чтоб ты сдох». Я ее ударил, сын начал защищать. А потом, когда Сережу похоронили… Она до сих пор вспоминает, себя винит. Знаете, как тяжело вот это сейчас вспоминать?

Сейчас нам уже по 70 лет, кому-то 65. Почти все потеряли работу, из-за этого и стаж [не шел], и пенсия маленькая.

Квартплата растет. Жена получает пенсию 11 тысяч, она уходит на квартплату и лекарства, на мою пенсию живем.

Мы встречаемся — свои, родители тех, кто болел, боремся, общаемся. Тридцать лет воевали, я только в прошлом году получил компенсацию за сына — 700 тысяч выплатили.

«Даже родственники не пускали нас домой»

Мария Шолдаева, 69 лет:

— Сына звали Вадим, было ему всего девять месяцев. Все началось с самого простого ОРЗ. Заболели мы, простудились, пошли в больницу, а пришли со СПИДом, про который мы слышать не слышали: 89-й год, мы даже понятия не имели, что это за болезнь. Вся надежда была, что в Москве нас вылечат.

Нам сразу не говорили. Мы-то были сельские. Я слышала, что городские почему-то уходят [из больницы] со своими детьми домой, ну я приехала за своим. А уже потом [к нам] приехала молодая медсестра: начала издалека, что нам надо провериться, из Москвы приедут врачи, надо обследовать, это будет в инфекционной больнице.

Ну поехали — нас повезли на скорой. Опять ничего такого конкретно не говорили: просто, что где-то там в Америке СПИД. А я думала: «При чем тут Америка?» Вы читали, говорит, литературу? Да мне некогда это читать…

Потом нас повезли в Москву. Там протестировали и выявили СПИД. Ну многие даже понятия не имели, что это. Когда говорили: «У вашего ребенка СПИД», одна мама вообще сказала: «Да он, наверное, родился так». Такое было вообще — страшно вспоминать сейчас…

Пока четыре года сын жил, все время болел, постоянно был на лекарствах. Ну а потом слухи очень быстро распространились.

Мы жили в маленьком селе. Было очень плохо… Никто к нам не заходил, никто с детьми нашими не играл.

Даже грозились нас поджечь, потому что мы ж «заразные». А мы-то вообще понятия не имели — все надеялись, что нас вылечат.

На тот момент даже родственники не пускали нас домой. Теперь-то я понимаю: у них тоже маленькие дети, их тоже можно понять. А каково же нам было обидно, если родные боятся? Как теперь? Ну как сказать… Сердцу не прикажешь. Умом понимаю, а на сердце все осталось. Общаемся? Ну да… Но мы далеки друг от друга.

Это были самые трудные времена… И без работы остались. Муж мой до этого работал, а я-то была с ребенком. Как могли, так и жили. Мы ж сельские, какое-то у нас хозяйство было.

Как Вадим умирал? Ужасно. Даже вспоминать не хочется, как. Сгорел он просто. Сгорел. После него дочка, сын потом родились, слава Богу. А у многих было по одному ребенку, больше нет.

А теперь на старости лет ни ребенка, ни стажа. Минимальная пенсия. Тем более, у нас в Калмыкии вообще до минималки никогда пенсия не дойдет, наверное… Даже никогда не вспомнят на День СПИДа. Хоть бы какую-нибудь помощь оказывали, но нет. Моя пенсия — десять с половиной тысяч, и то это недавно добавили тысячу рублей. А большая часть уходит на коммуналку — и живи как хочешь.

Мы на протяжении тридцати лет это все пытаемся [решить]. Нет никакой компенсации. Они себя виновными не признают. 300 тысяч? Чего нам стоило, чтобы эти 300 тысяч выплатили! Но это разве компенсация?

Вероника Словохотова

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.