Главная » Новости » «Рак груди не возникает от удара!» О чем думает онколог-маммолог во время операции

«Рак груди не возникает от удара!» О чем думает онколог-маммолог во время операции

Нужно ли бояться новообразований в молочной железе, возникает ли рак от удара? Почему реконструкция груди – любимый этап работы доктора, зачем он звонит пациенту просто поболтать и почему врачу нельзя без инстаграма, – рассказывает петербургский хирург-онколог и маммолог Дмитрий Красножон.

– Можно ли ожидать, что рак молочной железы будут лечить без хирургии? 

– Сегодня хирургия свое место в онкологии не утратила, но мнение, что рак можно будет полностью вылечить с помощью лекарств, имеет под собой факты: появляются новые таргетные препараты, которые действуют прямо на опухолевую клетку. Здоровые клетки при этом от такого действия практически не страдают. Думаю, надо стремиться, чтобы все обходилось без хирургии: грубо говоря, ввели лекарство и человек выздоровел. Я за это.

– А чем тогда вы будете заниматься? 

– Я прежде всего онколог, а не хирург, моя основная задача – комплексное лечение рака молочной железы и, конечно, диагностика.

К сожалению, «мультидисциплинарные команды», на мой взгляд, в России еще очень плохо работают, если работают вообще. Сегодня пациент проходит этапных специалистов – хирурга, химиотерапевта, радиолога – и зачастую даже не знает, кто его лечащий врач, зато слышит фразу, которая все обнуляет и, кстати, которую категорически нельзя говорить: «Вам там все расскажут». «Мы сделали операцию, все хорошо, дальше вам расскажут», «Мы провели химиотерапию, дальше вам все расскажут». А дальше никто ничего не рассказывает, а уж про чувства человека так и вовсе могут забыть.

Получается, что доктора больше сбиваются на техническую работу и лечат не больного, а болезнь. Еще более дурная тенденция, когда лечат не больного и не болезнь, а исключительно место проявления этого заболевания. Это совсем неправильно.

Так что я буду онкологом и дальше. На разных этапах с моим пациентом могут работать другие специалисты, но ведущий все равно я – от начала до реконструкции молочной железы и наблюдения.

– Что вас как лечащего врача сейчас больше всего интересует? 

– Качество жизни пациентов с диагнозом «рак молочной железы» – пожалуй, самый острый для меня момент. Исследований тут немного. И, к сожалению, наши представления о качестве жизни пациентов с диагнозом «рак молочной железы» (причем это касается и России, и Европы) – стереотипные, а иногда еще и причудливые.

Я не согласен, что стандарты могут быть применены везде и всегда, потому что нет стандартных людей. Допустим, мы говорим, что если женщине сохранить грудь, то хорошо. Вот не факт. К сожалению, опыт подсказывает, что мы сохраняем грудь, а у части пациентов потом в ней могут возникать какие-то воспалительные процессы, уплотнения, их надо наблюдать, женщина постоянно находится под прицелом врачей, каждые три месяца делает УЗИ, волнуется, у нее резонно возникает вопрос: эти уплотнения – все-таки рецидив или нет? Есть исследовательские работы, которые говорят о том, что страх женщины перед операцией велик, но когда грудь удаляют, ей становится гораздо комфортнее.

Стереотипы «давайте всем грудь сохранять» или «надо обязательно грудь удалять» очень живучие. Но если бы можно было использовать стандарт для всех, то и врач бы особенно не потребовался.

Вопрос качества жизни надо исследовать, причем оценивать у каждого пациента, а не формально – есть прогрессирование или нет, есть рецидив или нет. Поэтому я сторонник нормальных консультаций, когда можно поговорить с человеком и спросить: «Как вы живете, чем занимаетесь?» Не все же сразу раскрываются. Но на это прицел надо делать. Может, кто-то ответит: «Вы знаете, мне от вашего лечения помереть только хочется».

К качеству жизни относятся серьезные вопросы – вопросы репродукции и реконструкция молочной железы. Одной моей пациентке 65 лет, выглядит хорошо, сначала пришлось удалить молочную железу, а потом проводить дополнительное лечение. При очередной встрече она говорит мне: «Дмитрий Андреевич, даже не знаю, восстанавливать грудь или нет…» А я в ответ: «Ольга Николаевна, конечно, восстанавливать. Вы же видная женщина!» – «Но мне вот 65 лет». – «А вы краситесь для кого?» – «Для себя». – «Вот и грудь надо тоже восстанавливать для себя».

– Насколько вообще сложно реконструировать молочную железу? 

– Тут хирургия достаточно простая для тех, кто проработал больше десяти лет. Это не такая сложная область, как абдоминальная (органов брюшной полости – прим.ред.) и торакальная (органов грудной клетки – прим.ред.) хирургия. И если женщине провели лечение, при котором не было лучевой терапии, то в принципе методика реконструкции относительно проста. Первую такую операцию я делал три часа, а сегодня сделал за 30 минут (улыбается). Я очень много учеников взрастил, потому что даже в самых умных книгах не всегда пишут про особенности. Многие хирурги хитрят, все секреты не раскрывают. Я секретов не держу, люди могут приходить ко мне и учиться. Что умею, всему научу.

Наверное, самое сложное – достичь симметрии молочных желез, ведь есть здоровая молочная железа, чаще всего она далеко не идеальна, и с этим надо что-то делать. У нас целые секции на конференциях созываются на эту тему, потому что достаточно сложно, с одной стороны, восстановить грудь, а с другой – привести в такое же состояние, как первая. К тому же лучевая терапия оказывает сильное повреждающее действие на ткани.

– О чем вы думаете во время реконструкции? 

– Что мы сделаем красивые фоточки (смеется).

– Правда? 

– Смотрите, 90% работы я у человека что-то отнимаю, огорчаю: пришел человек, у него шишка, «У вас опухоль, подозрительная на рак», сделали пункцию, подтвердился рак. Понятно, что все надо сообщать мягко, но каждый раз это какие-то неприятные вещи: «Вам нужна химиотерапия», а от нее у человека выпадают волосы, ему плохо, дальше «Вам нужно удалить молочную железу». В диспансере настолько нервная обстановка, что становится плохо физически. Все лечение связано с утратами.

А реконструкция – уже последний этап лечения, и мы наконец-то не отнимаем, а что-то даем.

Конечно, глобально на всех этапах мы что-то даем, но формально не так. И когда делаешь восстановление молочной железы, самому приятно – это же тоже очень важно для врача. Часто бывает такое: после реконструкции приходит женщина, у нее и белье новое красивое, и огонек в глазах. И мы ставим точку в лечении.

Травмы груди называю «знаками Бога»

– Недавно в инстаграме вы опубликовали фотографию молочной железы с тяжелой формой заболевания. И меня, как и многих ваших подписчиков, это удивило: как человек дошел до такого состояния и получится ли в таком случае ему помочь?

– Я только начал изучать инстаграм, чтобы представлять себя там как врача: поменьше личного, побольше ориентированного на пациентов, и еще прощупываю аудиторию – что им интересно, что нет, где начинает зашкаливать. И прихожу к выводу, что по большому счету хирургия, эта обнаженная часть медицины, людям не очень-то интересна – она страшна, да и не нужна. Как ни странно, самый большой отклик все равно получает еда.

А тот случай тяжел не с точки зрения хирургии – я быстро прооперировал. Здесь самое сложное – как этого пациента запущенного быстро убедить в том, что нужна не только операция, но дополнительное лечение потом.

У меня есть молодая пациентка, ей вовремя диагностировали опухоль, и после консилиума я ей сказал, что с операции не стоит начинать, так как опухоль агрессивная – обязательно нужна химиотерапия. Она в ответ: «Нет, не хочу». И все. Вообще отказ от лечения пишут многие, два раза в месяц точно есть такие пациенты. Через год эта женщина присылает фото: у нее огромная опухоль, распадается. И мы решаем проблему уже хирургически, а потом снова говорю: «Вам все равно надо проводить дальше лекарственное лечение». Она в ответ: «Да-да-да», я еще раз пытаюсь зацепить, но она на своей волне, и сейчас у нее опять рецидив…

Но в моей профессии нет места осуждению – нельзя осуждать, надо помогать.

Если врач начинает кого-то осуждать, значит, у него большая профессиональная деформация.

Я почти уверен, что в случае этой пациентки, если бы мы сразу провели химиотерапию, то больше никогда не встретились бы. И вот это сомнение, все ли ты сделал, чтобы человека убедить, остается. Если пациент не принял твою сторону и лечится каким-то образом сам, значит, мы что-то не доработали.

– А что вы обычно делаете в таких ситуациях? 

– Объясняешь человеку, что есть период мнимого благополучия – он может растягиваться на годы, и тогда человек чувствует себя хорошо, его ничто не беспокоит, и он считает, что все само пройдет. Но, к сожалению, этот период когда-то закончится, и тут важно понять: сможем ли мы помочь? При раке молочной железы мы можем помочь даже в запущенном случае.

– Конечно! Тема до сих пор табуирована, многие люди сильно не афишируют, что переболели, и у нас, к сожалению, нет культуры пациентских сообществ, поэтому зачастую успехи в онкологии не видны и не слышны. Тем не менее в последние годы произошли огромные прорывы в гормонотерапии и иммунотерапии. Помню, когда я пришел в отделение после ординатуры, считалось, что если при раке молочной железы есть метастазы в головной мозг, то пациента можно отправлять на симптоматическое лечение, другими словами – умирать. Сейчас появился гамма-нож, и даже такие пациенты живут. Да, не радикально дольше, 2-3 года, но не 2-3 месяца.

Как-то послал пациентку на КТ в непрофильную (неонкологическую) поликлинику, и рентгенолог спросил ее: «А зачем вам это, ведь уже метастазы в легких!» То есть у человека с 80-х годов осталось и прочно укрепилось понимание, что все, это смерть, но это не так! И новых препаратов очень много! Конечно, тема полностью не закрыта, но человек может войти в длительную ремиссию и может умереть от другой болезни или от старости. Сейчас в инстаграме я часто прошу пациентов, которых давно лечил, написать о себе, для того чтобы другие читали и видели, что излечение действительно возможно.

Правда, человек со здоровой психикой не будет постоянно читать истории о болезни. Хотя многое зависит от личности. Вот Анджелина Джоли сделала профилактическую ампутацию груди – всех заинтересовало.

– У вас стало больше пациентов после этой новости? 

– Очень много. Джоли спровоцировала огромную волну диагностики, и надо бы ей отдельную премию дать за это, вообще-то серьезный подвиг об этом сказать. И люди, у которых родственники болеют теми или иными злокачественными опухолями, стали делать генетические тесты, узнавать, есть наследственная форма или нет.

– Что вы обычно рекомендуете делать в случае наследственной формы? 

– Вопрос тонкий… Как я вижу: если есть два кровных родственника с раком молочной железы или раком яичников в любом сочетании, рак молочной железы до 35 лет, рак молочной железы у мужчин или рак и правой, и левой железы – есть показания к исследованию на наследственную форму. Сейчас во многих учреждениях делают такой анализ всем заболевшим, но не могу с этим согласиться: на его взятие, конечно, должно быть согласие, потому что информация может дойти до родственников, а они могут и сказать: «Ну, всех нас заразила!» Хотя все должны вроде понимать, что это генетика и она не зависит от нас.

У меня лечилась пациентка Виктория, ей было тридцать с небольшим лет, мы обнаружили наследственную форму и решили, что надо сказать об этом маме. Мутация может проявляться и так, что сначала заболеет внучка, потом мама, а потом бабушка. Но не все хотят жить с мыслью, что есть 80% вероятности заболеть.

Adblock
detector
16 queries in 0,171 seconds.